Коллизия Рёггера

Труды факультета философии Цюрихского университета, выпуск 26, 1947, с. 73-76

Третья сторона

Мартин Рёггер

Присмотримся повнимательней к тому, что, говоря об историческом ходе вещей, мы обычно называем «значимым событием». Станем считать значимым то событие, которое фактом своего проявления достаточно весомо повлияло (по умолчанию – благоприятно) на нечто – ход других событий, состояние науки или искусства, степень развития общества и т.д. Вряд ли будет оспариваем исходный посыл, что таковая значимость является следствием некой оценки, которую делает сторона способная тот или иной результат заметить и связать его с определённым событием в прошлом.

Обратимся к конкретным примерам. Предположим, что учёный А встречается с коллегой Б, между ними происходит беседа или дискуссия на научные темы. Состоявшийся обмен мнениями приводит со временем к тому, что учёный А делает некое открытие, истоки которого в той беседе с коллегой Б он либо прослеживает сам, либо умозаключение о таковой связи способен сделать сторонний наблюдатель-исследователь. Очевидно, что та встреча есть значимое событие как для развития науки, так и как факт биографии обоих учёных. Вот тут и возникает первый каверзный вопрос: так в какой момент появилась эта значимость рассмотренного события – в самый момент беседы (и существовала тогда до срока в неявной подспудной форме, как непроявленная фотоплёнка) или только после оценки проявившегося результата (единомоментно, вдруг)? Разве факт незнания кем-либо в мире последующего результата (сделанного впоследствии открытия) как-то влиял на потенциал, сформировавшийся в момент беседы, который и оказался потом реализован ходом всех последующих событий? Либо, застав событие в самый момент его свершения, будет действительно правильней называть таковое лишь потенциально значимым – то есть таким, которое, с каждым звеном в цепи последующих событий, становится на шажок ближе к реализации заложенного в нём потенциала. Ведь это только с позиции состоявшегося результата однозначно (с вероятностью равной единице) разматывается уже известная нам обратная цепочка событий – в минус по оси времени. Тогда как при взгляде с «той» стороны, сопровождая естественный ход времени (время – в плюс), последовательность событий в значительной мере (тем большей, чем далее наблюдатель отстоит от позиций фатализма) была вероятностной, вовсе не предопределённой.

Усложним ситуацию. Предположим, что некий индивид А волею случая (скажем, в вокзальном буфете) оказывается одарен беседою с писателем Б, очень хорошим и глубоким, но неизвестным индивиду А, вследствии того, что существуют они в совершенно разных малопересекающихся мирах. Факту беседы и содержанию её наш индивид значения не придаёт, но содержание таково (писатель, всё-таки, глубокий), что не может не зачать в душе субъекта А некую внутреннюю нравственную работу, которая впоследствии выразится в обретении им неких новых нравственных или душевных качеств. (Равным образом это могла быть не беседа с писателем, а поход в театр и, следовательно – игра актёра В или впечатление от пьесы драматурга Д.) Причём, ни осознать это обретение, ни связать его с фактом давней и уже позабытой беседы с писателем, наш индивид не в состоянии. Не поддаётся то и другое и сторонней оценке. Иными словами, значимый результат по факту есть, есть и импульс, к этому результату приведший, но ни о том, ни о другом никому в мире неизвестно. Является ли теперь та беседа с писателем событием значимым? Хотел бы я знать, как могут выглядеть аргументы против. Воздержимся пока от формулирования второго каверзного вопроса.

Обратимся лучше к примеру третьему. Некий юноша, вследствие совершенно прозаичных и случайных обстоятельств, опаздывает на поезд, который затем терпит крушение, столкнувшись с другим составом, и все пассажиры первого вагона, в который всегда и непременно только и садится наш юноша, гибнут. Факт крушения, по ряду объяснимых причин, остаётся для юноши неизвестным в течение всей его последующей жизни, в которой он становится, скажем, выдающимся учёным. Как и в ситуации предыдущей, значимость опоздания фактическая (с точки зрения развития науки и физической жизни юноши, как индивида) – налицо, но ни мы, ни сам фигурант, ни кто-либо в мире об этом не подозревают. Кто же тогда подтвердит статус этих событий как «значимых»?

Самое время для второго каверзного вопроса: следует ли здесь допустить существование некой стороны, так или иначе осведомлённой о всём сущем и способной тогда и в ситуациях второй и третьей оценить значимость «судьбоносных» событий прошлого по факту состоявшегося результата? Принятие концепции свободы воли диктует нам именно такую постановку вопроса и не позволяет признать за этой предполагаемой стороной способности мгновенно обладать знанием о значимости (в нашей трактовке – последующей значимости) некоего сеймоментного события. Вопрос в равной степени открыт как теологической, так и естествоиспытательной сфере.

Так ли равнооткрыт обеим упомянутым сферам и вопрос следующий: чем является наше нежелание (осознанное или неосознанное) смириться с существованием множества нераспознанных «значимых событий» – тех, которые по нашей неосведомлённости не обрели свой подобающий статус? – Невозможностью принять факт «экзистенциального одиночества»? – Неприятием глобальной «несправедливости» мироустройства? Считать ли это проявлением бунтарства либо, наоборот – подсознательным стремлением к миропорядку или – к самообману и успокоению в иллюзии о возможной справедливости такового порядка?

Игорь Савченко

Минск, ноябрь 2016